?

Log in

Не говори, какой нынче чертов год,
Стали ль мы чуть умнее с тех пор, когда
Не признавали варежек и колгот,
Были через один - металлист и гот,
Пили вино, текущее как вода.

Не говори мне, сколько с тех пор прошло,
Сколько мы жили, сердце в ладонях сжав,
Стали ль белее шрамы на месте швов
Или морозный воздух не так дешев -
Тот, что вдыхали жадно на брудершафт.

Стали ль мы чуть выносливей и сильней
Или старей от радостей и хлопот?
Небо сегодня ближе, но холодней.
Я не считаю больше прошедших дней.
Впрочем, и той, что рядом - уже не мне -
Не говори, какой нынче чертов год.
Попробую что ли еще разок возродить этот блог, вдруг получится)
Первая сестра вяжет нить.
Я не знаю, что будет дальше, но больше так не могу.
Ночь тишиной обнимет обоих нас, под ее руками не выдохнуть, не вдохнуть,
Время не лечит, часы отмеряют боль, нервное сердце таранит тугую грудь,
Нерожденное слово горчит во рту, горячечным телом своим согреваю ртуть,
Губами не ощущаю губ.

Вторая сестра тянет нить.
Одеваюсь теплее, ищу ладонью твою ладонь,
Растворяюсь в своих иллюзиях, непослушными пальцами волосы теребя.
В этом красивом городе стало пусто с тобой, но все еще холодно без тебя.
Так уходят от самых близких, так остаются из жалости, но никогда - любя,
Так, улыбаясь, идут на дно.

Я не прощаюсь, теперь останется никогда не жалеть, не плакать и не звонить,
Не вспоминать эти радость и боль, пустые слезы, чужие сонные города.
Память в ладонях не удержать, она разольется прохожим под ноги, как вода.
Смотри на меня, я оставляю тебе эту ночь, как бесполезный, но ценный дар.
Третья сестра разрезает нить.
Не сумеешь сдаться - остановись, я тону в предательстве и любви. Сколько нас таких, молодых на вид, а внутри прогорклых? Предлагаю смыться, сбежать, уйти, напевая тихо чужой мотив - наши песни лучше звучат в груди, умирая в горле.
Ладно, я предатель, а ты герой, пусть солгут сегодня твои таро, все равно в остатке у нас зеро или даже меньше. Ладно, ты святоша, а я бандит, мне вся эта сладость уже претит. Как почувствуешь, что готов простить - уходи, не мешкай.
Как решишься снова себе солгать, расскажи, как Бог нас оберегал, мы привыкли драться и убегать, а не жить, как люди. Но одно я знаю наверняка: без тебя остаться уже никак. Обещай не верить моим рукам - хорошо, не буду.
Ты - горчайшая из моих побед, я тону в предательстве и тебе, но в последний вечер наш, хоть убей, о любви ни слова. Нас уже застукали, засекли. Что там впереди - только чистый лист. Пусть другие, милый, давно сдались, мы сыграем снова.
Мы же, как последние дураки, будем прятать ранки и синяки. Наши души мелки, в руках мелки, остальное - в домну. А над нами сонная синева, я тону в предательстве и словах, каждый божий день попадаю в ад, выходя из дома.
Наши души мелки, слова просты, надо строить стены и жечь мосты, различать оттенки у темноты, помнить: время лечит. Что ж, я все сказал, теперь выбирай: расставаться, прятаться, умирать. Приходи к полудню к воротам в рай - я тебя там встречу.
Как долго я сюда не писала...
А утром он резко встает с постели, стряхнув с себя сон, как собака воду.
Она нехорошо поминает свою природу, его породу.
И кто-то уставший машет обоим им с небосвода,
Чтоб она не упала в обморок, пока он, спеша, собирается уходить.
Один:
Он выходит на улицу, завязывает шнурки
И видит слепящее солнце на расстоянии вытянутой руки.
Белый шар целует его в висок, обдает его сильным жаром.
Она, крича, выбегает из дома в одной пижаме,
Криком саму себя опережая.
А он уже улыбается: все в порядке, отличное приключение для утра.
Она выдыхает, не зная, кто больше из них не прав.
Потом он идет на работу, говоря: не пиши, не звони мне сто раз на дню,
Ты же знаешь, я стоек к холоду, боли, войне, огню,
Приглашениям в гости, в койку, чужим фотосессиям в стиле ню
И внеплановым съездам кровли.
Она жмется к стене подъезда, виски набухают кровью,
Молчит, не находит правильные слова.
Два:
Через час он расслаблено входит в свой кабинет, ногой открывая двери,
Не веря ни одному из тысячи суеверий,
Разбивает стекло плечом, и осколки со звоном падают чуть правее.
Через три он идет на обед кормить недолеченный свой гастрит,
На другом конце города она что-то вполголоса говорит,
И человек из окна напротив на минуту отходит расслабиться, покурить -
Три.
А под вечер она тихо хрипит ему в трубку: не стой у окна - простынешь,
И сложные вещи становятся вдруг понятными и простыми.
Потом улыбается, прижимая к сердцу свою усталость,
Как в бреду вспоминает, что же там сделать еще осталось,
Чтоб судьба не догнала его ни огнем, ни пулей, ни ранением ножевым...
К ужину он возвращается немного уставшим, потрепанным, но живым.

Город

Этот город пропитан морем, водой насквозь:
Открываешь глаза, с ресниц собирая соль.
Этот город, как морок, ветреное лассо,
Остается на коже, крутится у волос.
В этом городе теплый воздух в руках дрожит,
Мелкий дождь за час превращается в водопад.
Приходи ко мне жить,
Приходи со мной засыпать.

Этот город ласково тянет меня на дно,
Он целует в висок, ударив меня под дых.
В этом городе слишком много морской воды,
Этот город слишком большой для меня одной.
Ночью в городе даже звезды - почти ножи,
Здесь и радость, и горе быстро идут на спад.
Приходи ко мне жить,
Приходи со мной засыпать.

В этом городе небо с синего в голубой
Тает, струится, сливается с горизонтом,
Где Черное море кажется бирюзовым,
Этот солнцем нагретый город - сама любовь.
В этом городе я просыпаюсь всегда с тобой.

Бабочки в животе

Все здесь и сейчас: вот я сижу, а вот я иду к нему босиком.
Кто-то спит, кто-то купаться тянет меня силком.
Серое небо с водой сливается у причала.
Сахар внутри смешался с кофе и коньяком.
И все с начала, Господи, все с начала:

Целую жизнь приходится переписывать от руки.
Кто-то любил нас за что-то, кто-то, наверное, вопреки,
А остальные, чего уж там, не любили.
После всего мы выходим голые из реки,
И тишина внутри вдруг разбрызгивается на мили.

Так смотри на меня, видишь, это кожа моя и плоть:
В голове моей пусто, в мягких ладонях моих тепло,
А в животе - письма тем, кто не прочитал их до середины,
Сотня сухих, пустых, бесполезных слов.
И ни единой бабочки, Господи, ни единой.
Когда в квартире дрожит предрассветный воздух,
Когда сквозняк замерзшие пятки лижет,
Когда ложиться спать уже слишком поздно,
А на работу собираться рано,
Когда нам хочется быть хоть немного ближе,
Мы друг другу рассказываем о шрамах,
О едва заметных рубцах,
О ранах, не вылеченных до конца,
Что особенно ноют осенью.
У меня их шесть, у него - восемь .
Я начинаю с лица,
С переносицы, сломанной, когда мне не было и пяти,
Затем говорю о много раз расцарапанном подбородке,
О первых попытках робких
Уйти
Из школы, от себя, из дома,
О елочных игрушках, осколками врезавшихся в ладони.
Потом рассказываю о вывихнутом плече,
О тонкой белой полоске чуть ниже лопатки,
Обо всем, о чем когда-либо доводилось плакать,
И о том, что не успокаивалось ничем:
Ни водкой, ни водой, ни чаем.
Он меня слушает, отвечает,
Рассказывает о своих печалях.
И мы говорим до утра, до вечера, до следующего утра,
До больного горла, будто кто-то вставил в него иглу.
И тогда остается всего один шрам -
Единственный шрам,
О котором нельзя говорить вслух.

38.8

Когда температура не падает ниже тридцати восьми и семи,
Когда встаешь рано утром, и с тобой просыпается целый мир.
И кажется, можно в ладони взять его, и ты говоришь: возьми,
А я говорю, что мне и не надо уже, не стоит.
Горе мое пустое
И счастье мое пустое. Счастье во мне разливается, лихорадит:
Прогуливать лекции, ждать тебя, рисовать на полях тетради.
Задирается юбка от ветра, золотятся на солнце пряди.
Я не хочу быть с тобой: ни сегодня, ни завтра - вовсе.
Тридцать восемь и восемь